Я сопротивлялся, как мог, изворачивался, как червяк, но оба "апостола" оказались конечно сильнее меня. Хотя я и поперхнулся, и откашлялся, и сплюнул, все равно большая часть настойки попала внутрь. Я ощутил себя подопытной собачкой. Жидкость крепко обожгла горло (она явно была на спирту), по животу растеклось приятное тепло. Тело стало слегка неметь, то же самое можно было сказать и о мозгах. Я весь обмяк. Напарники отпустили меня.

Так странно и так хорошо я себя никогда еще не ощущал. Это было нечто иное, чем просто опьянение спиртным. Нечто нирваническое, этакое состояние беспечной невесомости, и даже небольшого страха от необычности этой невесомости, а вместе с тем полной безучастности ко всему происходящему, — это дурацкое состояние в несколько секунд овладело мной. Теперь я вроде бы и осознавал, что меня окружают трупы, но в то же время к собственному удивлению оставался равнодушным к этому факту.

— Да и пошло оно все, — махнул я рукой.

Но это был не я, и как бы не мой голос.

В следующую минуту я ощутил себя стоящим рядом с санитаром, который глядел на меня странным взглядом с хитрецой и протягивал прозрачные перчатки. На щеке у него была гнусная бородавка.

— На, одевай, — рот его растянулся в снисходительной улыбке. Я бездушно взял перчатки и стал их натягивать.

— Так, хватайте вот этого, усатого, и еще вон того азера, — дал указания водитель, и Каланча послушно подхватил за руки первый указанный труп, а Павел предложил мне жестом взять его (труп) за ноги. Я машинально наклонился, мы подхватили одеревеневшее тело, водрузили на оказавшиеся вдруг возле меня носилки и потащили наружу.

Я подчиненно плелся, ведомый Каланчей; огромные ступни жмурика с оттопыренными большими пальцами, то и дело тыкались мне в ляжки. Кроме того, мне казалось, что покойник дико улыбается сквозь густые усы. Но все это я воспринимал с удивительным равнодушием, будто бы нес дрова.