Жить, говорила Васька, стоит только до двадцати трех лет, потом наступает старость, а она лично не собирается быть старухой. "Видишь ли, - снисходительно говорила Васька, - такая уж у меня программа". Теперь ей оставался год до старости, и, если бы мы поехали в Батурин, я поговорил бы о программе. "Послушай, Васька, - сказал бы я мужественно и грубовато, как принято у героев ее обожаемого журнала "Юность". - Послушай, Васька, приближается старость, такое вот дело, давай уж коротать век вдвоем..."

Сейчас "Гром и Молния" упадет с тележки. Ну что за порядки, черт побери!

Осоргин бегает, кричит, машет руками. В Москве Осоргин-старший выглядел чрезвычайно внушительно. Здесь же он похож на старого азартного рыбака: без рубашки, босой, в подвернутых до колен штанах.

Шестьсот километров в час - и без двигателя. Мистика! Но ведь Осоргин на что-то рассчитывает!

Сзади слышен шум. Каплинский, пофыркивая, выбирается из воды.

- Как вы думаете, Михаил Семенович, - спрашиваю я, - почему на этом корабле нет двигателя?

- Все хорошо, - невпопад отвечает Каплинский. - Да, да, все так и должно быть.

Я оборачиваюсь и внимательно смотрю на него. Он стоит передо мной кругленький, розовощекий, в мешковатых, чуть ли не до колен трусах - и виновато улыбается, щуря близорукие глаза. Бывший маменькин сынок.

- Все правильно, - говорит Каплинский. - Знаете, я могу не дышать под водой. Сколько угодно могу не дышать. Да. Непривычно все-таки. Хотите, я вам покажу?

Когда-то я тоже был маменькиным сынком, таким тихим книжным мальчиком. Отца я видел не часто: он искал нефть в Сибири. Мать работала в библиотеке; я должен был приходить туда сразу же после уроков. Считалось, что там мне спокойнее заниматься. И вообще там со мной ничего не могло случиться.

Библиотека принадлежала учреждению, ведавшему делами нефти и химии. Время от времени учреждение делилось на два учреждения: отдельно - нефти и отдельно - химии.