Примерно год назад Бриксия проснулась после беспокойного ночного сна (календаря у нее не было, поэтому точного времени она не могла назвать) и увидела, что у ее костра сидит Ута; глаза кошки светились, как большие красноватые монеты. Бриксия тогда ночевала в одном из заросших мхом, лишенных крыши зданий, оставленных Древними. Она очень скоро обнаружила, что другие бродяги, которых следовало опасаться, избегали таких развалин. Но там никакой опасности не было — ведь это были всего лишь старые-престарые стены, постепенно уходившие в землю.

Сначала Бриксия слегка опасалась Уты. Но, если не считать пристального немигающего взгляда — кошка словно оценивала ее, — ничего примечательного в Уте не было. Темно-серая шерсть кошки на голове, лапах и хвосте была еще темнее, а на солнце отсвечивала синевой. Шерсть была густой и мягкой, как драгоценные ткани, которые когда-то привозили заморские торговцы, — задолго до того, как война с захватчиками перевернула вверх дном всю жизнь в долинах с востока до запада, разбила эту жизнь на осколки, и никто из выживших уже не мог их собрать и склеить.

Глаза на темной мордочке Уты странно меняли цвет — иногда они были синими, иногда зелеными, но по ночам в них всегда мелькала красноватая искра. И в этих глазах светилось знание.

Иногда, когда они бывали обращены к девушке, Бриксия чувствовала себя неуютно, как при первой их встрече, — словно в этих суженных зрачках скрывался разум, сравнимый с ее собственным, и этот разум изучал ее и оценивал.

Девушка и кошка вместе, от куста к кусту, пробрались к заросшим развалинам того, что когда-то, по мнению Бриксии, было гостиницей. От нее остались только две стены, обожженные и обрушившиеся, едва по плечо девушке. В земле нашлось отверстие, ведущее в погреб, но оно было почти забито сором. Рыться здесь не было никакого смысла.