– О Бхати-Ног, останься с нами, останься с нами навсегда!

Идол слушал и – Энна готова была поклясться, что замечает это, – по его ужасному глиняному лицу бродила коварная улыбка…

Мгонга привязал Энну и еще одну черную девушку, раздетую, умащенную и раскрашенную, как она сама, к двум столбам, вбитым в каменный пол по обе стороны от идола. Веревка оставляла пленницам достаточно свободы, чтобы можно было прилечь на подстилку из листьев священного дерева дамма. Поклонившись идолу в последний раз, все ушли. В святилище остались только две пленницы, предназначенные – в этом не было сомнений – в жертву этому ужасному божеству.

Энна заснула только к рассвету и проснулась в слезах. Утро встретило ее сладкоголосым пением птиц, доносившимся сверху через расселину в скале. Ничего ужасного ночью не произошло – ни с Энной, ни с ее подругой по несчастью. Чернокожая девушка не хотела разговаривать с аквилонкой. Но Энна видела, что та не слишком испугана. Отчасти это успокоило дочь аквилонского купца.

Вскоре в святилище показались негритянки, разодетые в свои пышные одежды из листьев и перьев, раскрашенные ритуальными узорами. Они несли на головах большие подносы, полные тропических фруктов. С громким пением они окружили обеих девушек, поставили свои подносы на каменный пол святилища и простерлись ниц перед идолом.

Затем одна из них поднялась. Энна с ужасом узнала в ней вчерашнюю гигантскую старуху. Улыбаясь и напевая сквозь сомкнутые губы, старая негритянка принялась умывать обеих пленниц и снова умастила их благовониями. Как ни странно, эта варварская процедура показалась Энне довольно приятной. Она видела, что черные женщины относятся к ней с величайшим почтением – как, впрочем, и к ее «подруге», второй супруге (или, точнее сказать, жертве) безобразного божка.

Не переставая кланяться, женщины накормили обеих девушек, украсили их свежими цветами и удалились. По-видимому, они не замышляли ничего дурного. Энна незаметно для себя самой начала надеяться на избавление… на то, что ничего ужасного с ней не случится…