Упрямство Сони кого угодно могло вывести из равновесия. Пока негры привязывали ее к дереву, она злорадно считала:

– Одна овца… Две овцы… Три овцы…

– Заклинания не помогут тебе, Соня, – мрачно сказал Мгонга, затягивая последний узел.

Выражение лица предателя-негра порадовало Соню. Ей удалось-таки вывести из себя невозмутимого Мгонгу. А главное – чернокожий не догадался о том, что ей, Рыжей Соне, страшно.

Джунгли вскоре поглотили караван, уводящий с собой белокурую Энну.

Досчитав до тысячи трехсот овец, Соня принялась распевать на весь лес любовные песенки, особенно любимые наемниками.

По крайней мере, на какое-то время это пение удержит зверей на расстоянии. А может быть, какая-нибудь человеческая душа услышит этот отчаянный призыв о помощи…

Соня не знала, сколько прошло времени. Жажда обметала ее губы. Голова бессильно повисла на грудь. Соня знала, что через несколько часов она умрет. В бессильной ярости она кусала губу. Как глупо! Столько узнать, столького достичь, стольких бед и опасностей избежать – и все ради того, чтобы бесславно загнуться в джунглях, пав жертвой предательства каких-то дикарей!

И тут…

Соня прислушалась. Надежда вновь ожила в ней. Кто-то шел по лесу.

Конечно, это белый. Ни один негр, ни одно животное не в состоянии продираться сквозь джунгли с таким шумом.

Матерь богов! Да это тот гирканец, которого Соня только оглушила ударом рукоятки кинжала в висок вместо того, чтобы убить… Как бишь его зовут? Сирхан!

Все-таки случается иногда польза от добрых порывов. Хорошо бы еще внушить эту идею гирканскому наемнику…

Сирхан, завидев Соню привязанной к дереву, страшно обрадовался. Он обнажил нож и принялся размахивать им перед носом у связанной девушки, на что та взирала мрачно, но без всякого страха. Она знала, что человек, решивший убить другого человека, не станет с ним разговаривать.