Держать привыкши шар, встает с постели он, Сложив три пальца так, как будто фимиам В день новолуния бросает на алтарь. Увидит где-нибудь он надпись на дверях: «Сын Пирилампа Дем – красавец», «Воронка – ты моя любовь», – добавит он. Петух его стал петь по вечерам – и вот Старик был убежден, что с подсудимых он За пенье позднее, наверно, взятку взял. Чуть ужин кончится, кричит он: «Башмаки!» Еще не рассветет, а он уж в суд идет И, как морской моллюск, там спит, прильнув к столбу, По злости ставит он всем длинную черту И возвращается, как шершень иль оса, С ногтями, полными начинки восковой. Боясь, что камешков не хватит на суде, Он берег у себя морской в дому завел. Вот мания его. Советы – ни к чему: От них еще сильней он рвется в суд. Мы держим взаперти, чтоб он не убежал. Жестоко удручен его болезнью сын. Сначала он отца старался убедить, Чтоб бросил наконец носить плащишко он И дома бы сидел, но тот не слушал слов. И омовения ему не помогли. Пытались плясками его лечить, Как был, с тимпаном в суд стремительно влетал. Когда же таинства ему не помогли, В Эгину сын отвез и положил его Насильно на ночь в храм Асклепия, Чуть свет пред входом в суд явился – тут как тут, Когда уж мы его не стали выпускать, Он начал вылезать по стокам для воды И в окна. Мы тогда отверстья в доме все Забили наглухо, наполнив их тряпьем. И что же? – он гвоздей набил по всей стене И, точно галка, вон выпархивал по ним. Чтоб удержать его, теперь пришлося нам Сетями крепкими опутать двор кругом. Зовут же старика, клянуся Зевсом я,


5 из 65