- Завтра пойдём в музей, там, рядом с туалетом коридор и кабинеты служебные, в какой-либо кабинет и подкинем, - нашёлся я.

На том и порешили. Ёж остался у Кольки. Мы посмотрели картину, ничего особенного на ней не увидали, Колька зачем-то даже изнанку рассмотрел через увеличительное стекло.

Потом так же тщательно он изучил сам портрет.

- Смотри-ка! Здесь ещё что-то видно!

Я взял увеличительное стекло. В одном месте отвалился верхний слой краски, и под портретом проглянул нарисованный глаз.

- Ух ты! Нужно отколупнуть! - загорелся Неукротимый Маркиз.

- Тебе самому нужно что-то отколупнуть! - перехватил я его руку. - Это же музейная ценность!

- Так там же ещё что-то нарисовано!

- Вот специалисты и увидят, что там нарисовано, - возразил я. - Ты спрячь картину получше. Завтра я приду, и отнесём её в музей. А ты напиши записку, что неизвестные благородные люди возвращают музею ценную картину. Только без ошибок пиши! Благородные люди ошибок не делают!

- Вот именно! - съехидничал Колька. - Они за просто так картины не возвращают!

Вечером я успокоил Алёнку, рассказав ей, что ёж у Кольки. Папа был озабочен. Его срочно отправляли в командировку, а мама ещё не вернулась, и он не знал, куда нас девать.

- Отправь нас к деду Николаю! - канючила Алёнка.

- Без вас разберусь, - устало отмахнулся папа.

Он сел звонить по телефону, а мы легли спать.

Утром я отвёл Алёну в школу, а сам помчался к Кольке.

- Ну что, пошли? - спросил я с порога.

- Куда пошли?! - прокричал Колька, с трудом преодолевая зевоту. Музей только в одиннадцать откроется!

- Записку написал? - спросил я.

Колька молча кивнул на конверт, лежавший на столе, а сам с закрытыми глазами пошёл в ванную. Умывался он так же громко, как говорил. Он фыркал, плевался, даже пытался что-то петь.

Я же прочитал его записку.