– Конец света, – ответил Юджин и добавил: – Может быть.

Он открыл крышку наружного люка и первым вошел в переходную «пыльную» камеру, а Михаил застыл на месте с открытым ртом.

Пока они переходили из одной камеры в другую, оба молчали. На Луне любой человек был пионером, и если только ты был достаточно разумен, то при переходе из одной среды в другую через череду люков и камер, снимая или надевая скафандр для работы в открытом космосе, тебе следовало сосредоточиться только на процедурах, связанных с сохранением жизни. Ну а если все же ты был не настолько разумен, то тебе еще здорово повезло бы, если бы тебя взяли да и вышвырнули за борт, пока не погубил себя или других.

Михаил, поднаторевший в этом деле за счет ежедневной практики, выбрался из скафандра первым. После этого скафандр отправился в чистящую кабинку. Это выглядело довольно-таки забавно: благодаря сервомоторам скафандр прошагал по полу, будто снятая с человека ожившая кожа. Михаил, оставшись в нижнем белье, подошел к раковине и вымыл руки под тонкой струйкой воды. Черно-серая пыль все же осталась на поверхности скафандра, несмотря на все старания противопыльной камеры, а когда Михаил выбирался из скафандра, пыль попала ему на руки и забилась в поры и под ногти. Смешиваясь с естественной жировой смазкой кожи, она отдавала порохом. Лунная пыль стала проблемой с тех самых пор, как люди сделали первые шаги по спутнику Земли. Очень мелкая, проникающая повсюду и при любой возможности с превеликим энтузиазмом окисляющаяся, эта пыль разъедала все на свете – от механических устройств до слизистых оболочек человеческого тела.

Но конечно, сейчас на уме у Михаила были вовсе не инженерные проблемы, связанные с лунной пылью. Он рискнул обернуться. Юджин снял ботинки, перчатки и шлем, тряхнул головой и растрепал красивые пышные волосы. Михаил хорошо помнил его лицо. Впервые он увидел Юджина на каком-то бессмысленном сборище не то на базе «Клавиус», не то на базе «Армстронг». Черты лица молодого ученого только-только немного огрубели и обрели мужественность, но при этом еще сохраняли симметрию и нежность юности – даже несмотря на немного диковатые глаза. К этому лицу Михаила безнадежно влекло, как влечет мотылька к пламени свечи.