Уордмен улыбнулся:

- Можно сказать, что в нашей тюрьме собралась нелояльная оппозиция.

- Иными словами, политические заключенные, - сказал журналист.

- Мы не употребляем такой формулировки, - сухо произнес Уордмен.

Журналист принес свои извинения и поторопился закончить интервью. Уордмен, вновь обретя благодушный вид, проводил его до выхода из тюрьмы.

- Взгляните. - Он взмахнул рукой. - Никаких стен, никаких пулеметов на вышках. Вот наконец идеальная тюрьма!

Журналист еще раз поблагодарил его за интервью и направился к машине. Уордмен подождал, пока он уедет, после чего пошел в изолятор взглянуть на Ревелла. Но тому сделали укол, и сейчас он спал.

Ревелл лежал на спине, уставясь в потолок. Одна и та же мысль неотступно ворочалась в голове:

"Я не знал, что это будет так больно. Я не знал, что это будет так больно". Он мысленно взял большую кисть и вывел черной краской на безукоризненно белом потолке: "Я не знал, что это будет так больно".

- Ревелл!

Он повернул голову и увидел стоявшего у постели Уордмена, но не произнес ни слова в ответ.

- Мне сказали, что вы очнулись.

Ревелл молчал.

- Я предупреждал вас, - напомнил Уордмен.- Я говорил, что бежать бессмысленно.

Ревелл открыл рот и сказал:

- Все в порядке, не беспокойтесь. Вы делаете свое дело, я - свое.

- Не беспокойтесь?! - вытаращился на него Уордмен.- С чего это я стану беспокоиться?

Ревелл поднял глаза к потолку. Слова, начертанные минуту назад, уже исчезли. Если бы у него были бумага и карандаш... Слова утекают, их надо задержать...

- Могу я попросить бумагу и карандаш?

- Чтобы писать новые непристойности? Разумеется, нет!

- Разумеется, нет...- повторил Ревелл.

Он закрыл глаза и стал наблюдать за утекающими словами. У человека не хватает времени и на запоминание и на изобретение; человек должен выбирать. Ревелл давным-давно выбрал изобретение. Но сейчас у него не было средств, чтобы запечатлеть свои изобретения на бумаге, и они, словно вода, просачивались сквозь мозг и бесследно исчезали во внешнем мире.