В обиталище Гурия родители заходили редко — чтобы лишний раз не расстраиваться. Но все-таки заходили.

— Кто бы мог подумать, что наш младшенький дураком окажется? — в сотый раз говорила мать, разглядывая плакаты Эдиты на стенах.

— А младшенькие — всегда дураки. Об этом даже в сказках написано, — в сотый раз говорил Гурий, разглядывая плакаты Эдиты на стенах.

— Наташка — замужем за приличным человеком, Сашка — сам приличный человек. А ты?

— А я — милиционер! — веселился Гурий.

— Милиционеры тоже разные бывают.

Тебя в ГАИ устраивали? Устраивали. Что ж не пошел?

— А я взятки брать не умею. Мне взятки руки жгут. Еще сожгут дотла — зачем вам безрукий сын?

— Безрукий — лучше, чем безголовый, — вяло парировала мать. — Хоть бы женился, что ли! И когда ты только женишься?

С плакатов Гурию улыбалась Эдита.

Эдита на теплоходе, Эдита на тепловозе, Эдита с микрофоном и без, Эдита юная и Эдита постарше, Эдита с белой лентой в голове, Эдита с теннисной ракеткой в руках, Эдита в демократичном мини, Эдита в респектабельном макси и с цветком орхидеи в декольте. Эдита в кримпленовой тунике, насквозь продуваемой благословенными ветрами шестидесятых. Куда Гурий безнадежно, безвозвратно опоздал.

— Никогда. Никогда я не женюсь.

— Дурак, — еще раз с видимым удовольствием констатировала мать. — И как тебя только на такой ответственной работе держат?

Ответственности в работе Гурия было немного. Мартышкино — не Гарлем и даже не Питер: максимум, что можно выдоить из разомлевшей полудачной местности, — мелкое хулиганство, навязшая на зубах бытовуха и редкие, как фламинго в средней полосе, пьяные дебоши. Венцом карьеры Гурия Ягодникова стало недолгое расследование убийства путевого обходчика, на поверку оказавшееся унылым самоубийством. Записка, оставленная путевым обходчиком, была написана в горячечном бреду, и к ней прилагались три пустые бутылки из-под водки.