- Отошла? - вопросил Серафим-Язычник межд двумя опашными замахами двумя смертями татарскими.

- Нет пока, - выкрикнул я, таща свою сталь из чужой ключицы. Отойде-от...

Свистнули две стрелы - над шишаком и за ухом. Третья в кольчуге застряла, ниже ребра царапнув.

- Пустеет окрест, - озабоченно сказал Серафим. - Пойдем, где татар гуще - там стрел помене. Борони спину.

А их уж - везде густо было, хотя и не поровну. Облепила татаровня Березань-крепостцу, как смолистую щепочку, в муравейник ткнутую. Занималась та щепочка ясным пламенем, дымным вогнищем. Голосили бабы с девками над телами малых детушек, басурманами заколотых, - да и сами тут же падали... Вот и пожили мы в землях новыих! И взрастили нивы тучный! Посадили княжить - Ярича!..

Яко теперь лишь, пятясь вослед Серафиму, в един миг прозрел я и слышать стал. Слышать - не токмо его слова да хрипы врагов, что поблизости. Видеть - не токмо вражью сталь, моей плоти грозящую. От того, что услышал захолонуло сердце, и дрогнула шуйца, секиру сжимавшая. От того, что увидел - мутная пелена застлала очи, и по щекам поползло горячее, ярое - горячее, чем боль в боку, где царапалось жало каленой татарской стрелы.

- Не гляди! - рычал Серафим, высекая шаг за шагом тропу скрозь татар к воротам (я же едва поспевал пятиться, впустую и слепо маша секирой). - Не гляди, Фома: скиснешь... Рубись! Борони спину!

От тех ли Серафимовых слов, оттого ли, что секира, хотя и сослепу, а хряснула куда след ("Осьмая", - счел я про себя; не терял счета), а только истаяла пелена, высохли щеки, затвердела рука, сердце опять стало биться ровно и быстро. И не слепо, не яро, а холодно, дерзко и с умыслом рубил я поганые головы, незнамо зачем продолжая им счет, который давно уже перевалил за дюжину. Двадесят первого я зарубил на скаку - и пригнулся к шее быстроногой татарской лошадки, и вцепился ей в гриву, и шептал: "уноси, уноси - от каленой стрелы, от поганой погони, от земли, где посеешь - и вытопчут кони...