где под крышей уснешь, а проснешься на гари... где хороший татарин - это мертвый татарин! Хороший татарин мертвый татарин. Хороший татарин - ...". А впереди, чуть левее, маячила широкая спина Серафима верхом на такой же быстроногой лошадке, и уже не свистели стрелы, отстала погоня, мы ехали шагом, уклоняясь от низких ветвей, а я все твердил неизвестно откуда взявшиеся слова, давным-давно потерявшие всякий смысл, но мне казалось, что смысл есть, и я твердил их с убежденностью гневного, только что пережившего страшные мгновения человека, и тогда Серафим развернулся и наотмашь ударил меня по лицу тыльной стороной ладони.

Я упал, ударившись головой о двери тамбура, и очнулся - вместо того, чтобы потерять сознание.

- Ну, ты, блин, и дурной! - сказал Серафим, неподвижно возвышаясь над копошащимся мной. - Знал бы - не связывался.

Я потрогал щеку - она была липкой. Посмотрел на пальцы. Сима в кровь разбил мне губу. Из носа тоже текло горячее...

Я стал подниматься, цепляясь за стенки тамбура и пачкая их кровью. Сима не помогал мне и не мешал. Ждал.

Наконец поднявшись, я стал машинально отряхивать пиджак - и согнулся от резкой боли в правом боку, под ребрами, там, где торчала стрела.

- Вилкой саданули, - сочувственно объяснил Сима, придержав меня за плечо. - Такой же дурной, как и ты... Я еще подумал: а зачем ему вилка? Ну и не успел. Болит?

- Каша какая-то... - пробормотал я, пряча глаза, и стал осторожно ощупывать бок. Если там и в самом деле была вилка, то почему-то сломанная. Это ведь с какой силой надо садануть (и, разумеется, не о мой бок, а о что-нибудь потверже), чтобы сломать вилку!

- Каши там не было, - возразил Сима. - Лапша была. Только ты ее жрать не стал. Ты, Петрович, эту лапшу на Санину голову хряпнул... И с чего ты взял, что он татарин? Хохол, как и я, только евреистый...

Сима еще что-то говорил - что-то про дурдом на колесах, про чуть не уплывший спирт, про жидов, которые, оказывается, будь здоров как махаться могут, про Танюхину сумку...