И вот теперь, в самый неподходящий момент, Гжесь напомнил ей о правах. Да еще попрекнул ста долларами.

- Ты можешь говорить что угодно, но машину я не поведу.

- Давай хотя бы зайдем, посмотрим, что там с мэтром...

Препираться с Гжесем было бесполезно, оставалось только следовать в его кильватере. Что Лена и сделала, опрометчиво ступив под своды кафе "Лето".

"Островок цивилизации" оказался самой обыкновенной рыгаловкой с липкой клеенкой на столах и декоративным панно во всю стену. Панно откликалось на имя "Родные просторы", но с тем же успехом могло называться "Сбор колхозного урожая". С толстомясыми краснокирпичными труженицами полей мирно уживалась бесстыжие самки "Плейбоя", развешанные над стойкой. А о том, чтобы "подумать в тишине о бренности всего сущего", сразу же пришлось забыть, - из двух косо висящих колонок горланил во всю луженую эмигрантскую глотку Михаил Шуфутинский.

Маслобойщиков пристроился непосредственно под колонками и с завидной скоростью поглощал портвейн. Появление Гжеся и Лены было встречено царственным кивком головы и революционным призывом:

- Выпьем!

И тотчас же сальный голос Шуфутинского грянул: "За милых дам, за милых дам!"

- Актуально, - хэкнул мэтр, опрокидывая стакан и закусывая собственной бородой. - Присоединяйтесь к тосту.

Гжесь с сомнением посмотрел на чернильного цвета бурду:

- Я, пожалуй, лучше водочки.

...На то, чтобы упиться, Гжесю хватило сорока минут: мэтр погонял тосты, как лошадей, пускал их галопом, аллюром и иноходью, брал с места в карьер, пришпоривал, когда нужно, или вообще отпускал поводья. Сначала шел тематический блок: "за невинно убиенную Афину Филипаки", "за нашу Афиночку", "за почившую актрису", "за солнце русской сцены", "за темперамент, который даже смерти не по зубам".