Блок закончился призывом "Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке", после чего Гжесь был послан за очередной дозой водки и портвейна. Второе отделение марлезонского балета тоже не отличалось особым разнообразием: "за актерское товарищество с неограниченной ответственностью перед будущим державы", "за пыль кулис", "за огни рампы", "за мизансцену по имени жизнь" и почему-то "за день театра, не к столу будет сказано". После этого распаренный "Тремя семерками"

Маслобойщиков перешел на личности. Стаканы были сдвинуты "за Стрелера", "за Штайна", "за Гришку Козлова, он теперь премии получает, подлец, а я ему сопли вытирал вот этой самой рукой" и "за Маркушу Захарова, царствие ему небесное".

- Так ведь он жив и здоров, - тихо ужаснулась Лена, давясь томатным соком.

- Да? - расстроился Маслобойщиков. - Тогда за него не пьем.

Мэтр выглядел молодцом, тосты произносил хорошо поставленным голосом провинциального трагика, но, когда приобнял Гжеся и принялся декламировать монолог Катерины из "Грозы", Лена не выдержала:

- Может быть, пора уходить, Гавриил Леонтьевич? Неудобно. Люди оглядываются...

Это было художественным преувеличением. Людей в рыгаловке собралось не так уж много: хмурая буфетчица за стойкой, хмурая официантка в затрапезном фартуке посудомойки и алкаш за столиком у выхода. Алкаш был такой же краснорожий, как и Маслобойщиков, только без бороды. Во всем остальном тоже наблюдалось пугающее сходство: от пористого носа до складок у губ. Что и говорить, мэтр и безымянный алкаш казались близнецами, разлученными в детстве.

- Пойдемте, Гавриил Леонтьевич, - продолжала увещевать Лена.

- Цыц! - мэтр стукнул кулаком по клеенке с такой силой, что из стакана едва не выплеснулся портвейн.

- Цыц, женщина! - поддержал Маслобойщикова встрепенувшийся Гжесь. Знай свое место! Кирха, кюхен и киндер <Церковь, кухня и дети (иск, нем.).>!