Она медленно отвела взгляд, больше не в силах что-либо сказать ему, понимая всю пустоту своих старательно приводимых доводов, и принялась утешать себя, думая, как ей казалось, о самом главном, — о его обещании. Однако в голове ее теперь уже вертелся еще один вопрос, который Элионте не могла не задать, и она спросила.

— Но ты ведь не пойдешь к "Нему", также как Моремик?

— Пойду!

Ее глаза снова наполнились слезами.

— Я пойду к нему, Элионте, я должен спросить у него кое-что важное и получить ответ!

— Но ты же знаешь, что это огромная дерзость, и такой поступок навредит тебе! Ты не можешь так поступить! Обещай мне…

Он резко к ней повернулся, не дав договорить.

— Все, что смог, я тебе пообещал, Элионте и больше ты не должна злоупотреблять моим к тебе отношением! Я пойду к нему, а уж в какой степени этот поступок навредит мне, не имеет значения!

— Очень даже имеет, Птолетит, и я…

— Для меня не имеет! — Он поднялся на ноги.

— Пошли, я теперь должен побыть один, да и тебе, думаю, следует отдохнуть.

… Послеполуденное солнце щедро одаривало своим ясным светом обширную равнину и возвышающиеся на ней невысокие пологие зеленеющие холмы. Едва угадывающаяся извилистая тропинка, по которой шагал Птолетит, направляла его стопы к подножью высокой горы, венчавшей собою всю зримую часть этого равнинного пространства, на которой, среди благоухающей цветущей растительности располагалось недоступная ангельскому глазу божья обитель. Златокудрый ангел решительно шагал вперед, высоко подняв свою, еще совсем недавно понурую голову, и мысленно готовился к встрече со Всемогущим.

С чего начать? — думал Птолетит. Он перебирал вопросы, пытаясь выделить среди них самый значимый, который сумел бы дать понять Всевышнему, в каком предельном состоянии находится его непокорный слуга.