Церковные часы пробили пять, и затем раздался удар гонга. Это означало, что пора пить чай. Я выкарабкался из глубокого кресла и повиновался требовательному звону.

В доме были только мы с управляющим. Он появился незамедлительно — весь взмокший от поручений домовладельца — и принес обрывки местных новостей, которые и выкладывал, прежде чем дал мне возможность спросить о том месте, которое в приходе до сих пор зовут Беттон-вуд.

— Беттон-вуд? — переспросил он. — Это было меньше чем в миле отсюда, на вершине Беттон-хилл, и мой отец выкорчевал последний пень, когда решил, что там лучше выращивать зерно, а не скрюченные дубки. А почему вас интересует Беттон-вуд?

— Потому что, — ответил я, — я только что читал один старый памфлет, и там были две строки из деревенской песенки, в которых упоминалось это название, а звучали они так, будто с этим связана какая-то история. Один говорит другому, что тот знает об означенном предмете не больше, чем

— Вот это да, сказал Филнпсон. — Так вот, значит, почему… Надо спросить старика Митчелла. — Он пробурчал что-то себе под нос и задумчиво отхлебнул чаю.

— Так вот, значит, почему… — подбодрил я.

— Да. Я говорю, вот, значит, почему мой отец расчистил это место. Я сказал, что там собирались сделать участок под пашню, но не знаю, так ли было на самом деле. По-моему, отец так и не закончил дело; сейчас там довольно жалкое пастбище. Но по меньшей мере один человек должен об этом помнить — старина Митчелл. Филипсон посмотрел на часы. — Будь я проклят, если не пойду и не спрошу его. Но вас, пожалуй, с собой не возьму, — добавил он. При чужих он не любит говорить о том, что ему кажется странным.