В целом, впрочем, новая Дума оказалась куда радикальней предыдущей. Маятник общественного мнения снова отклонялся в сторону «быстрых и простых решений»; темпы возрождения России казались слишком низкими. Но общество еще не определилось, радикализм какого толка оно предпочитает, поэтому депутаты, представлявшие весь спектр от крайних монархистов до социал-демократов (коммунистические партии, естественно, оставались под запретом) не могли договориться практически ни по одному вопросу. Вообще Шестая Дума оказалась на редкость бездарным и бестолковым парламентом, напомнив печально известные первые Думы; единственным вопросом, по которому депутаты быстро пришли к соглашению, стало резкое ограничение полномочий Директории. Фактически верховный орган превращался в подобие английского монарха, который царствует, но не правит. И хотя половина Директории призывала поступить с Думой по-столыпински, однако остальные их коллеги на это не решились, ибо не было уже государя императора с его вердиктом «быть по сему», не было и законных оснований для роспуска Думы, и слишком велик был страх, что новое обострение способно опять открыть дорогу хаосу. Однако формально Директория осталась верховным органом еще на четыре года, ибо депутаты не могли договориться, чем ее заменить.

Период 1929–1933 годов оказался для России тяжелым не только из-за неудачного парламента. Общий кризис мирового хозяйства, который германские и итальянские коммунисты злорадно именовали «вторым этапом необратимого краха капитализма», особенно больно ударил по еще не вполне оправившейся от потрясений России. К тому же международные отношения все более ухудшались; кое-кто на Западе откровенно делал ставку на красную Германию как противовес России, другие, напротив, хотели покончить с язвой коммунизма чужими, то есть российскими, руками. Деятельность Думы, получившей столь широкие полномочия и при этом склонной не к взвешенной политике, а к демагогическим демаршам и радению за «величие державы», отнюдь не способствовала разрядке напряженности.