Вадик балдел ото всего этого. И от масштаба старца, и от лиричной тайны молодости согбенной нынче и ничем не примечательной тетушки, а главное - от стоимости коттеджа. Балдел, но и головы не терял, потому что уже давно все решил для себя и действовал по намеченной схеме.

После Вадикиного двухгодичного стоицизма и теткиной болезни, здорово сократившей отпущенные ей денечки и поставившей вопрос о наследстве ребром, коттедж должен был достаться только ему. Работа была сделана, после больницы дело шло к завершению. Осталось поставить последнюю точку - принять из благодарных теткиных рук завещание.

Он завел об этом разговор, когда привез ее из больницы. Второй инфаркт, тетушка, штука серьезная, надо бы завещание написать. Уж кому - Кате или мне вам решать, только Катя недееспособна, а я мог бы стать ее опекуном, единственный же родной человек.

Вадик шел к этому разговору два года, методично и аккуратно, как все, что он делал. И в результате он не сомневался.

Но тетка решила иначе. Оказывается, есть в бухгалтерии таких больниц особые, частные счета пожизненных больных, на которые родственники вносят деньги, а уж администрация распоряжается ими в роли опекуна. Коттедж при жизни тетки должен быть продан, и вся сумма денег от продажи переведена на такой, Катькин, счет. Так решила тетка. Приговор оглашен и обжалованию не подлежит.

Тем хуже для приговора, подумал Вадик и подошел к пианино. Тетка была сомнамбулой. Вадик, как во всех подобных случаях в своей жизни, поймал ее на этом случайно, с трудом тогда вывел из транса и приказал все начисто забыть. А сам запомнил, накрепко. И теперь собирался использовать - и это знание, и тайное свое умение добиваться желаемого вопреки чужой воле.

Вадик протянул руку и качнул маятник метронома. Тихую комнату заполнило четкое, равномерное щелканье прибора.