— Разговаривал с вами?

— Ни разу. Я пытался его как-то разговорить, но я же не знаю нихонго — а он, наверное, не знает латыни. Он какой-то… диковатый. В следующий раз я принёс ему немного бустера и шоколада. Шоколад он выкинул. Наверно, не понял, что нужно развернуть обёртку. Но он никогда не брал ничего, пока я не отползал метра на четыре…

— Почему вы не рассказали про него раньше?

— Да думал, что это кто-то из городских. Точнее — из бывшего городка.

— Можем мы поговорить позднее, после Повечерия?

— Хорошо, — кивнул Томмиган. — Ну, я пойду?

Брат Томмиган, наверное, не понял, носителем какой доброй вести стал. Сагара уже начал подозревать Кинсби — а такие подозрения, если их нельзя развеять, разрушают отношения в группе.

Было удивительно — и одновременно очень естественно — что именно нелюдимый брат Томмиган вступил с ребенком в контакт, никому ничего не сказав и приняв мальчика за одного из общины. Ни один другой синдэновец не допустил бы такой ошибки, потому что всех детей общины, тридцать восемь человек, пропустили через лазарет «Льва», а тридцать девятый, собственно, там и родился. Но сам брат Томмиган ни разу не дежурил в лазарете, потому что всё время возился с водоочистителем и кидо, повреждёнными при разборе завалов. Другие братья ходили купаться на океан (вся очищенная пресная вода предназначалась только для питья) группами и днём; брат Томмиган, стесняясь своего увечья — в одиночку и только ночью. Мальчик, как и людоед, вел ночной образ жизни — за несколько недель подземного существования его глаза привыкли к темноте. И он не побоялся показаться брату Томмигану, потому что…

«Потому что брат Томмиган без протезов — одного с ним роста!»

Молния упала в море, воздух содрогнулся от грома. На мгновение бледный свет обрисовал на вершине холма фигуру механика. Мимо Сагары прошли мужчина и женщина — последние двое из тех, кто сегодня принимал свои процедуры.