Хаас стиснул пальцы. Его курносое лицо было задумчиво и мрачно. Наконец он проговорил:

— Женщина.

— Ты полюбил какую-то женщину? — удивился Сагара.

— Нет. Та женщина, что вешалась. Она у меня из головы не идёт. Я знаю, что там были её дети, но не могла же она думать, что за два месяца они останутся живы?

— Нет.

— Вас там теперь ненавидят, отче. Не все. Но…

— Зачем ты мне это говоришь? Исповедь — это отпущение твоих грехов. Если ты больше не знаешь их за собой — то закончим, потому что мне нужно сделать ещё одно дело.

— Это отпущение моих грехов, потому что я на них накричал. Накричал на этих олухов, простите меня, отче. Как они смеют? Мы же пришли помочь…

— Мы пришли помочь, а ты накричал. Завтра пойдёшь и извинишься, — Сагара перекрестил Хааса и прочитал молитву отпущения грехов.

— А епитимья, отче?

— Епитимья будет сейчас. Пойдём, спустимся в канализацию. Посмотрим, не ждёт ли там нас какое-нибудь чудо.

* * *

Где-то к трём пополуночи по стандартному времени, когда Сагара уже стонадцать раз успел помянуть добрым словом господина Ито с его рассказами про призраков и назвать себя остолопом, дурнем, болваном и не только, когда Кинсби уже не смотрел никому в глаза, Шелипоф вдруг сказал по своему каналу:

— Мать твою так!

— Что такое? — встрепенулся Сагара, пытаясь локализовать Шелипофа на плане.

— Я влез ногой в дерьмо.

— Это канализация, — хмыкнул Коннор. — Что ты тут надеялся найти? Мармеладку в шоколаде?

— Шелипоф, стоять! — Сагара определил местонахождение декуриона и побежал в том направлении. — Ребята, все к нему.

— Что такое? — удивился сержант. — Мы теперь ещё и ассенизаторы?