- Пошто один зарод пожгли, а другой вовсе не тронули? - усатый гусар с мудреной фамилией Иваннопулос, родом из крымских греков, повернулся в седле, придерживая винтовку рукой.

Фомин огляделся и вздрогнул- у балаганчика что-то белело, вроде исподней рубашки или белой накидки. Он дал шенкеля своей гнедой кобыле и подъехал поближе. И тут же испытал такую тошноту, что кое-как сглотнул и остановил рвоту.

Посмотрел на своих - парни позеленели прямо на глазах, а тощий Корчегин, туляк, наклонился в седле и выблевал завтрак на траву. И было отчего: из-за второго стожка, который поменьше, виднелась молодая баба с изломанным от боли лицом, раскинувшая руки в стороны. Одежды на ней не было - окровавленные клочья усеяли пожухшую траву. Загорелые руки оттеняли молочную белизну груди и части живота, покрытые темными пятнами то ли укусов, то ли успевших налиться синяков. Остальное было скрыто стогом, но заглядывать за него совсем не хотелось.

- Упыри?! Спаси Христос! - гусар Данилко Кованько истово перекрестился и громко взмолился: - Душу христианскую прими с миром!

Остальные молча перекрестились, с трудом удерживая всхрапывающих от страха лошадей. Не любят копытные смерть и кровь, уйти норовят.

- Не упыри это, - угрюмо бросил Фомин, - а намного хуже! Твари это в образе людском, сволочи! Эх, дядька, дядька… Кто ж тебя так…

В стороне лежал труп мужика в сером зипуне, вот только головы у него на плечах не было. Она валялась рядом, кем-то отсеченная, уставившись стеклянными глазами в хмурое небо. И кровь, всюду пятна и брызги крови. Обида на злосчастного дядьку улетучилась у Фомина мгновенно, ее в душе заменила тягучая боль.

Негромко звякнули уздечки, и он стремительно обернулся на звук - на урочище въезжали гусары во главе с Карабеевым. Корчегин спрыгнул с седла, наклонился над женщиной и через секунду громко закричал:

- Она живая еще, теплая, ресницы дрожат! Кто тебя мучил, бабонька? Да говори ты! Не молчи, дуреха! Ах, тыв…