Топтыгина зимой недалече завалили. Две коровы задрал. Прямо в сараях. Даже шкуры сожрал – одни косточки остались. Дядька Архип тогда мужиков собрал и облаву устроил. У шатуна берлоги нет, но охотники выследили его. Когда шкуру содрали, на человека стал похож. Лапы здоровущие – такие у кузнецов только бывают.

И вода здесь холодная. Из-за Уфимки. Она тут в Белую впадает. Ее еще башкирцы Агиделью зовут. Пока на другую сторону переплывешь, околеешь весь. Нет, пока в воде – не холодно. А как выйдешь на берег, то обратно жуть как не хочется залазить. Но не оставаться же на другом берегу.

Пристало же барину именно сегодня купаться идти. Его Нюрка ждала, все гляделки, небось, проглядела. А что? Он хлопец видный, грамоте обученный. Иван Кузьмич обещается его в лавку поставить, приказчиком. Так нет, пристал – пошли на речку. Уговорил таки. Все руками размахивал. Барин то, молодой, у нас молчун. Его бык спужал в детстве. С тех пор не говорит. Барин – не бык. Хотя, бык тоже не говорит. Ревет только. Когда корову хочет.

Когда дождь начался, Федька обрадовался: вода теплая сразу стала. А потом страх напал: небо черное сделалось, молнии будто в тебя целятся. Они и побежали. Федька впереди, а барин отстал. Вот молния его и догнала…

Денис очнулся и еще некоторое время лежал неподвижно, боясь пошевелиться: любое неосторожное движение могло принести боль. Помнилось, что его здорово чем-то приложили.

Лишь когда глаза немного свыклись с тусклым освещением, он смог осмотреться. Комната была незнакомой: тяжелые, бархатные портьеры, высокие лепные потолки, массивная, старинная мебель. В полумраке виднелось большое зеркало, с золоченой оправой. На больницу явно не похоже. Аккуратно ощупал голову: ни повязок, ни ран.