С оттаявшей полоски земли между тополем и плитами набережной, из-за могучего морщинистого ствола на нас смотрели два ошалелых глаза. Облупленный веснушчатый нос жалобно сопел и похлюпывал.

– У-у-у… – тянул Шкипидаров на волчьей, однообразной ноте. – Ы-ы-ы… – Шершавой щекой он терся о морщины ствола. Потом выполз, как солдат, из-за тополя и, пошатываясь, поднялся на ноги.

– Жив, утопленник, даже не покалеченный, – прыгал вокруг него Щелчков. – Здорово ты нас объегорил. Мы-то думали, ты на дне. Думали, тебя рыбки кушают. А ты – вот он, целый и невредимый. – Внезапно он перестал прыгать и посмотрел на Шкипидарова исподлобья. – А кто же тогда утоп?

Шкипидаров мычал и укал и таращил перепуганные глаза.

– Какая тебе разница, кто, – вступился я за бедного Шкипидарова. – Главное, обошлось без жертв.

– Но я же слышал! – упрямо твердил Щелчков. – Я же ясно слышал, как что-то булькнуло. И потом – круги на воде. Если это не Шкипидаров, тогда кто же упал в Фонтанку? Кто-то же в Фонтанку упал!

Как Щелчков ни настаивал, как он ни добивался истины, кроме укания, ыкания и сопения, из Шкипидарова не выходило ни звука. Время между тем утекало. Мы чувствовали это по всхлипам в желудках.

– Дяденька! – прокричал Щелчков незнакомому рыболову с удочкой, пристроившемуся неподалеку у тумбы. Рыболов был лысый, как яйцо; локоть уперев в парапет, он подергивал бамбуковое удилище и уныло смотрел на воду. – Сколько времени, не подскажете?

Откуда этот рыболов появился, за заботами мы так и не поняли. Набережная была, вроде, пустая. Лишь у тумбы, где он стоял, лежала старая зеленая шляпа, и из нее, трепеща от страха, глядела в небо перепуганными глазами крохотная рыбка-колюшка. Может, он поднялся со спуска? Впрочем, ни мне, ни Щелчкову тогда было не до какого-то рыболова. Мы устали, нам хотелось домой, да еще это несчастье со Шкипидаровым.

Рыболов словно прирос к парапету; лысая, блестящая голова в нашу сторону даже не повернулась – может быть, у него клевало, а может, он не расслышал слов.