– Дождь сегодня не обещали, радио надо слушать, – возразил я Щелчкову строго. – Если боишься, так и скажи: боюсь. А то – музей, ботинок, библиотека…

– Кого мне там, на рынке, бояться? – выпятил грудь Щелчков. – Этих что ли, про которых Шкипидаров рассказывал? Так они мне, эти, до лампочки. Я же не Шкипидаров.

– Вот и пойдем, раз ты не Шкипидаров. Тем более что уже пришли.

Действительно, пока мы с ним спорили, незаметно оказались на рынке.

Народу здесь было – не протолкнуться. Мы сразу двинулись к кирпичной стене, где встретили в тот раз старичка. Но старичка у стены не было. Не было его и у скобяной лавки. У входа, за воротами рынка, повизгивала чья-то гармонь, и хриплый, осипший голос горланил про трех танкистов. Несколько других голосов сбивчиво ему подпевали. Мы направились за ворота: а вдруг старичок там.

На низенькой скамеечке у ограды сидел человек в бушлате; он-то и играл про танкистов, он-то и изнурял инструмент. Правая нога гармониста была обыкновенная, в сапоге, но левая была непростая. Завязанная узлом штанина заканчивалась чуть ниже бедра, а дальше, от штанины и до асфальта, тянулся железный штырь; штырь имел на конце массивный резиновый набалдашник, похожий на кобылье копыто. Рядом стоял костыль, железный, как и нога.

Я вспомнил этого инвалида по прошлому походу на рынок. Тогда он, правда, был без гармони, зато на костыле и с ногой. Ему еще тот хмырь с огурцами что-то вдалбливал про веники и ватрушки. Реденьким полукругом перед играющим стояли несколько человек зевак. Они-то и подпевали дрябло.

Старичка среди подпевал не было: это видно было с первого взгляда, хоть они и расположились к нам тылом. Я потянул Щелчкова – не музыку же мы пришли сюда слушать. Щелчков почему-то не уходил; он вглядывался в одну из спин и морщил в раздумье лоб.

– Ты чего? – спросил я Щелчкова.