Протянешь, бывало, лапу, а они в нее так и лезут, словно ты их мышиный царь. Попугаи иногда залетали, тоже интересная птица. Некоторые говорили по-человечьи. Помню, один сидит, весь важный, на бельевой веревке, глаза на меня вылупил и кричит. «Не р-рыпайтесь, – кричит, – дур-раки!» «В р-рупор-р, – кричит, – кр-ричите!» «Р-реп-петир-руйте, – кричит, – р-реп-петир-руйте!» А после прыг с веревки на мою голову да как в ухо мне заорёт: «Р-руками, – орёт, – не тр-рогать!» Помолчит, а потом в другое: «Р-раки, р-родина, кор-робок!»

– Как? – спросили мы со Щелчковым одновременно. Шашки были в момент забыты. Мы взволнованно уставились на кота.

– Какой коробок? – Это уже спрашивал я один, без Щелчкова.

Не знаю, молча ответил кот. Это же когда было, в мои молодые годы. Да и мало ли что попугай наврёт. С него, попугая, станется. У меня к этой глупой птице с роду никакого доверия.

– А чей он был, тот попугай, не знаешь? И что было с тем попугаем после? – спросил у кота Щелчков.

Известно что! Съели мы того попугая. Я и Мурка, подруга моя. Молодые были, голодные. Вот и съели. А чей?.. – Василий задумался. – Чей, не помню, просто – залётный. Да, кольцо у него вроде на лапе было. Точно, было на правой лапе колечко. И что-то было на том колечке написано.

– Что? – спросили мы со Щелчковым хором.

Откуда ж я знаю, что. Мы ж не люди, грамоте не обучены. У нас какие университеты – крыша, чердак, помойка. Да и молодой я был тогда, несознательный, думал только, чем живот свой набить да об этом… в общем, о женском поле.

– А где оно сейчас, то колечко?

Там, должно быть, на чердаке и лежит. Если, конечно, какая-нибудь ворона с чердака не стащила. Или кто-нибудь из жильцов не прибрал, когда белье ходил снимать или вешать.

– А ты помнишь, на каком чердаке это было?

На нашем, на каком же еще. Как раз сопелкинское белье там висело. И меточки на нем: СВП. Сопелкина Вера Павловна.