Я удивился его наглости и коварству – как никак, а мы с ним были друзья, да и дело, приведшее нас сюда, было общее и никакой выгоды не сулило. Я уже собрался сказать, что думаю по этому поводу, но тут заметил некую странность в опередившей мою руке. Рука Щелчкова была какая-то не такая. Во-первых – подозрительно грубая. И вся какая-то мохнатая, что ли. Спутанные густые волосы покрывали ее поверхность от запястья и почти до самых ногтей. И сами ногти были ржавые, как железо, с давно не стриженными, обломанными краями. Но не это удивило меня больше всего. На пальцах, под зарослями волос, неясно, как коряги в озерной мути, проступали синеватые буквы. По буковке на каждом, кроме большого. Буквы складывались в короткое слово. С пятой или шестой попытки мне удалось его прочитать. Там было написано: «СЕВА». А Щелчкова звали не Сева.

– Детки в клетке, – сказали сверху.

Голос был какой-то знакомый, где-то я этот голос слышал, но он точно принадлежал не Щелчкову. Я вздрогнул и приподнял голову. Надо мной были два лица – одно Щелчкова и одно не Щелчкова. У Щелчкова было лицо испуганное, не у Щелчкова – незнакомое и небритое.

– Севастьянов – моя фамилия. – Незнакомец переменил руку; теперь кольцо на полу прикрывала его левая пятерня, правая же, отлипнув от пола, по очереди совершила рукопожатие. Ладонь его была пыльная и холодная, состоящая из твердых костей, обернутых в шершавую кожу. Мы нехотя ответили на приветствие. – Шел мимо, слышу за окном голоса. Дай, думаю, загляну на чердак, вдруг человеку плохо. – Он внимательно посмотрел на нас. – Лечебная помощь требуется? Руку ампутировать или ногу? Пиявки на виски положить или вырезать ненужный аппендикс? Кости править – это тоже пожалуйста. Можно трепанацию черепа. Ага! – Он радостно хмыкнул, увидев у нас топор. – И инструмент имеется.

– Нам бы дверь с чердака открыть… – робко сказал Щелчков.