В руке она держала компас. - У наших родителей был только один артефакт и две дочери. Мы с твоей матерью договорились, что будем по очереди владеть им; но потом она покинула нас. - Аида раскрыла мою ладонь и вложила в нее компас. - У нас был один артефакт на двоих. А теперь у нас на двоих один сын. Это - твое.

- Я не могу взять его, - сказал я ей. - Я Отклоненный. Нам не позволено владеть подобными предметами.

- Тем не менее, - ответила Аида. - Он твой.

И потом я отдал его Кассии, а она взамен подарила мне лоскут зеленого шелка. Я знал, что когда-нибудь они отберут его у меня. И знал, что не смогу хранить его вечно. Поэтому, в последний раз, когда мы спускались с холма, я приостановился и привязал его к дереву. Так быстро, что она и не заметила.

Мне нравится думать о том, что он там, на верхушке холма, развевается на ветру и омывается дождем.

Потому что, если дело подходит к концу, ты никогда не можешь выбрать, что именно сохранить. Ты можешь только выбрать, как тебе с этим расстаться.

Кассия.

Я думал о ней, когда впервые увидел снег. Я подумал: мы могли бы вскарабкаться туда. Даже если бы он растаял. Мы бы сидели и писали слова на сыром песке. Мы могли бы сделать это, если бы ты не ушла.

Но тогда, вспомнил я, не ты одна ушла. Я тоже.

На краю могилы появляется ботинок. Я знаю, чей он, по зарубкам на кромке подошвы - некоторые применяют этот метод, чтобы отмечать время, которое пережили. Ни у кого больше нет так много зарубок, по счету пройденных дней. - Ты не умер, - произносит Вик.

- Нет, - отвечаю ему, приседая на корточки. Я сплевываю землю с губ и тянусь за лопатой.

Вик копает рядом со мной. Никто из нас не заводит речь о людях, которых мы не сможем похоронить сегодня. О тех, которые попытались добраться до снега.

Когда мы возвращаемся в деревню, я слышу, как приманки окликают друг друга и нас. Еще трое умерли, кричат они, а когда поднимают глаза наверх, становится тихо.