На протяжении летних каникул Джон почти не расставался с матерью, и та уже сама беспокоилась, видя, что сын боится и на минуту оставить ее одну.

— Джонни, милый, я не такая уж старая развалина, как тебе кажется, — говорила она с улыбкой. — Подумаешь, пару раз полежала в больнице. Если что, мое лекарство со мной. Живи так, как тебе хочется, я совсем не хочу тебя стеснять.

Но эти слова приносили не больше плодов, чем зерна, упавшие на бетон. Летом, живя с матерью, Джон еще мог как-то бороться со своими чувствами, но когда осенью начались занятия на третьем курсе, его жизнь превратилась в ад, где дневной изнуряющий страх сменялся ночными кошмарами. Ему становилось все труднее сосредотачиваться на учебе, он делался рассеянным, однажды в лаборатории перепутал реактивы, пробирка взорвалась, и брызгами кислоты ему обожгло лицо.

В конце концов даже его научный руководитель не выдержал и спросил напрямую:

— Кроуди, что с вами творится?

— Вас это не касается, — грубо ответил Джон.

— Я уважаю ваше право на частную жизнь, но меня не может не касаться, когда один из лучших моих студентов начинает сдавать в учебе. В каком состоянии ваш курсовой проект?

— Я… ну в общем я изучил материалы…

— У меня сложилось твердое впечатление, что вы и не приступали к работе. Вы понимаете, что такими темпами скоро потеряете право на бесплатное обучение… а то и вообще не будете допущены к защите?

— До конца семестра еще много времени.

— Если вы и дальше будете тратить его так, как сейчас, вам это не поможет. Послушайте, Кроуди, — тон профессора смягчился, — может, вы действительно расскажете о своих проблемах, и мы подумаем над тем, как их решить? Я, конечно, не психоаналитик, но зато и денег за сеанс не возьму, — улыбнулся профессор. — Не хотите говорить со мной — поговорите с кем-нибудь еще. Вам станет легче. Это опять-таки не мое дело, но я замечаю, что вы все время один. Так вы вряд ли найдете выход…