Он взялся за торцы батареи, замер на миг, напрягся - и ребра ее вплотную приблизились друг к другу. Он провел по ним несколько раз рукой, как гончар по незастывшей глине. И вдруг получился куб. На лицевой стороне его оказалось то же изображение, что было на экране телевизора, но только больше и четче. А экран погас.

- Что вы сделали? - закричал я. - Ведь это же совершенно разные предметы!

Он улыбнулся снисходительно, склонил набок голову, развел руками.

- Ну что вы, ведь так было на заре развития техники. А сейчас любой ученик знает, что главное - это совмещение функций. И ведь вот этот предмет, - он дотронулся до телевизора, - совершенно другого назначения. Сейчас налажу...

И тут раздался звонок. Я открыл дверь. На пороге стоял хмурый дядя Коля - слесарь из домоуправления. Он был в синей брезентовой робе, покрытой серыми и коричневыми пятнами, и каком-то сплюснутом берете, а в руках держал клеенчатую хозяйственную сумку. Там был слесарный инструмент.

- Привет, - сказал он и пошел, топая башмаками, в комнату. - Написал-то уж, написал! "Третий раз вызываю, будет неприятность!" Одни вы, что ль, у меня? Дом-то вон какой, все рвут. Чего надо, говорите.

Он встал возле батареи, глянул мельком на амосеянина. Деловое выражение его лица не сменилось удивленным. Мало ли что у людей бывает, походишь по квартирам - и не такое увидишь. Я же не мог выговорить ни слова, да и не знал, что сказать, только протянул дрожащую руку к батарее, на которую неведомой силой был переброшен с экрана телевизора и увеличен в размерах комментатор по спортивным вопросам.

- Польская, что ль? - спросил дядя Коля деловито. - Видал такие, видал. Музыкант один живет в доме тридцать один, вот у него.