Врал он абсолютно бездарно, но по причине принятого за вечер количества алкоголя этого совершенно не замечал. Собеседник же, в свою очередь, старательно играл роль недоверчивого собутыльника, не забывая при этом подливать в стакан "потомственного" все новые порции вина. Пьяненького же несло дальше:

— А здря… зря не веришь. Я тебе говорил, что пишу книгу? О, это будет великая книга, настоящее откры… откровение о жизни городского дня… дна! Я стану известен и богат… — Видимо, уловив краем порядком замутненного сознания некое несоответствие в своих рассуждениях, он торопливо поправился: — Ну, я и так, конечно, богат, но это будет… э… светлое… светское богатство — известность, мировая литературная слава — ты понимаешь?

— Да! — неискренне подтвердил псевдопьяный господин и поднял стакан. — За твою великую книгу, Жак!

Жаку тост понравился, и он даже попытался встать, впрочем, безрезультатно. Едва не опрокинув стол, он плюхнулся обратно на грубо сколоченный табурет, заменявший в этом кабаке кресла, и, подержав перед глазами стакан с вином, якобы просматривая его на свет — так, согласно его представлениям, должен был сделать настоящий светский лев, — выпил до дна. Вероятно, это была та доза, которая в очередной раз за этот вечер сменила его настроение — на сей раз в сторону саможаления и пьяной обиды на всех и вся… Шмыгнув носом, он поднял на собеседника мутные глаза, наполненные пьяными слезами, и жалобно сообщил:

— Меня никто не понимает. А эта книга… я ее напишу, вот увидишь, обязательно напишу — это будет просто открытие! Я прямо завтра сяду за стол в моем кабинете и напишу. И про тебя, мой друг, тоже напишу (при этих словах аккуратный господин едва заметно напрягся)… И про прадеда напишу. Про всех прадедов напишу… Он знаешь какой был? — Француз выдержал эффектную, как ему казалось, паузу. — Его сам император уважал, правда-правда! Веришь, друг?