В принце Шарме не было и капли злонамеренности, но в это утро он входил в категорию тех, кому все на свете обрыдло. Его сапоги стучали по натертому дубовому паркету отцовского дворца, а кожаный ягдташ хлопал его по боку. Он готовился к спору с отцом и в уме уже слагал язвительные тирады и филиппики, которыми ответит на отказ короля исполнить его просьбу. Ну а пока он прилагал доблестные, как ему казалось, усилия поддерживать приятный и шутливый разговор:

— Ты видел молочные железы этой девочки, Венделл? Они безупречны. И то, как они сохранили форму, когда она поднялась со стола? Бьюсь об заклад, они потверже моих бицепсов. И Боже мой, как торчали ее соски! Почти продырявили плащ.

— Государь, — сказал Венделл, — могу я говорить откровенно?

— Естественно, Венделл. Валяй.

— Заткнитесь, а? Все четыре дня обратного пути вы ни о чем, кроме грудей принцессы Глории, слова не сказали.

— Это великолепные груди, Венделл. Когда станешь постарше, так научишься ценить такие груди.

— Еще чего! — буркнул Венделл. — Ненавижу девчонок.

— Это у тебя скоро пройдет.

— Так и норовят запустить пальцы мне в волосы. Терпеть этого не могу.

— Потом полюбишь.

— Ха! И вообще, давайте поговорим о чем-нибудь поинтереснее. Про ужение. Или про жратву. Сейчас персики поспевают. На спор, к ужину испекут персиковый пирог. Как по-вашему?

— Кстати, о спелых персиках, — сказал принц с самым лучшим своим невозмутимым видом, — а ты видел ее…

— Господи! — сказал Венделл. — Заткните пасть, а?

Они достигли конца величественной галереи и оказались перед массивной дверью из резного дуба, в которой сбоку имелась дверь из резного дуба поменьше и поновее. Большую дверь украшал горельеф, изображавший охотничьи сцены.