ВИТЕК. (в волнении). Простите -- так нельзя говонрить. Это не исторический подход. У Дантона... у него не было гнилых зубов. Вы не можете этого доказать. А если бы и были, дело совсем не в этом. Совсем, совсем не в этом.

ЭМИЛИЯ. Как не в этом? Да ведь с ним было пронтивно разговаривать.

ВИТЕК. Простите, я не могу с вами согласиться. Дантон... и вдруг такие слова! Этак в истории не останется ничего великого.

ЭМИЛИЯ. Ничего великого и не было.

ВИТЕК. Что?

ЭМИЛИЯ. Ровно ничего великого. Я-то знаю.

ВИТЕК. Но Дантон...

ЭМИЛИЯ. Не угодно ли? Этот человек вздумал со мной спорить!

ПРУС. Это с его стороны невежливо.

ЭМИЛИЯ. Нет, глупо.

ГРЕГОР. Может, позвать еще нескольких человек, чтобы вы им тоже наговорили грубостей?

ЭМИЛИЯ. Не надо, сами придут. Прибегут на четвенреньках.

КРИСТИНА. Уйдем отсюда, Янек.

ЭМИЛИЯ. (зевает). Это пара влюбленных? Ну, как? Уже познали райское блаженство?

ВИТЕК. Виноват?

ЭМИЛИЯ. Ну, обладали они уже друг другом?

ВИТЕК. О, господи! Что вы!

ЭМИЛИЯ. Да что ж тут особенного? Разве вы им этого не желаете?

ВИТЕК. Криста, ведь этого не было?

КРИСТИНА. Папа! Как ты можешь...

ЭМИЛИЯ. Молчи, глупая. Чего еще не было, то бундет. И нестоящее это дело, слышишь?

ПРУС. А что -- стоящее дело?

ЭМИЛИЯ. Ничего. Вообще ничего.

Входит Гаук-Шендорф с букетом.

ГАУК. Разрешите, разрешите, пожалуйста...

ЭМИЛИЯ. Кто там еще?

ГАУК. Мадемуазель, дорогая мадемуазель, позвольте мне... (Становится на колени перед троном.) Милостивая государыня, если б вы знали, если б вы только знали... (Всхлипывает.) Простите великодушно...

ЭМИЛИЯ. Что с ним?

ГАУК. Вы... вы... так на нее похожи!

ЭМИЛИЯ. На кого?

ГАУК. На Евгению... Евгению Монтес.

ЭМИЛИЯ. (вставая). Ка-ак?

ГАУК. На Евгению... Я ее... знал... Боже мой, прошло уже пятьдесят лет...