Погружение было сродни прыжку с парашютом, даже опытные парашютисты всякий раз испытывают тревогу, хотя, казалось бы: за столько лет можно и привыкнуть.

Но не привыкают, не привыкают - никогда не знаешь, раскроется на этот раз парашют или нет, как не знаешь, всплывешь или навсегда останешься под водой.

Разумеется, самое простое - отказаться. Жить, в конце концов, можно без прыжков с парашютом и погружений на глубину, проще простого отказаться, чтобы не испытывать всякий раз тревогу и холод в груди; каждый в экипаже не знал, суждено им подняться или они обречены долго и медленно задыхаться, закупоренные в большой консервной банке, а возможно, море просто раздавит их, порвет тонкую скорлупу - сомнет, сплющит, и даже отыскать их на немыслимой глубине будет никому не под силу.

Однако присутствовало в их тревоге нечто странное, болезненное некий интерес, азарт, необъяснимое влечение, что тянет неодолимо и без чего им никак нельзя: люди, пережившие риск, знают, как трудно потом без него обойтись.

- Срочное погружение! - объявил капитан, и, хотя все ждали этой команды, она показалась внезапной.

По отвесному трапу командир спустился в шахту центрального поста; как только верхний рубочный люк был задраен, капитан приказал заполнить среднюю цистерну.

- Есть среднюю! - повторил за ним вахтенный механик, переключив осевой тумблер на пульте перед собой: вода балласта пошла в среднюю цистерну.

Спустившись в центральный пост, капитан глянул в сторону сидящего поблизости мичмана:

- Боцман, погружение на перископную глубину.

- Есть на перископную глубину! - отозвался мичман, держа руки на эбонитовых рукоятках горизонтальных рулей.

В надводном положении, пока лодку вели буксиры, горизонтальные рули были упрятаны в корпус; их выдвинули, как только буксиры отошли, и теперь боцман плавно перемещал маленькие рычажки системы "Турмалин", которая сейчас работала в ручном режиме; при желании система могла держать заданную глубину и сама осуществляла всплытие и погружение по заложенной в компьютер программе.