За всех!

И ещё есть боеприпасы. И батарея стреляет. Значит, правильно он остался тут.

Танки отходили, пятясь за холм. Остались только те, что справа, не попадавшие в сектор обстрела его орудия. Остались там, определив, что находятся в мертвой, для русских орудий зоне. Два танка садили в сторону рощи, где стояла батарея, а другой развернул башню и начал выцеливать его позицию на холме.

— Да что это такое? — Хотелось плакать от бессилия — не хватало горизонтальной наводки. Надо править лафет. Но как?

Бабах!

Пригнулся у щитка.

— Пристреливаются, сволочи. — Сиротинин подскочил, схватился за сошник и рванул хобот вверх.

— И-и-и-с-с…

В глазах от натуги потемнело, но он не смог даже оторвать сошник от земли. Близкий разрыв швырнул на ящики. Николай затряс головой, приходя в себя. С удивлением обнаружил, что ещё жив, хотя рвануло рядом. Осколки чудом миновали его, только об ящики сильно приложило.

Сцепив зубы, опять упрямо взялся за сошник.

«Я сильный. Я смогу. Должен. Надо-о-о».

— Бабах! — Рвануло совсем рядом, за ящиками.

И вместе с взрывом, вдруг всё застыло. Тишина больно ударила по ушам. Николай медленно распрямился, оторопело оглядываясь.

Рожь стояла как замёрзшая. Не двигался ни один колосок. А на поле странная картина — танки стояли безжизненными изваяниями, как будто нарисованные. Даже столбы дымов с подбитых им танков не клубились. Застывший кадр.

Такое он видел однажды в кино, когда что-то заклинило в кинопроекторе, остановив пленку, а на экране надолго замерло изображение.

Тишину нарушил шепот сзади:

— Что ты наделал? Почему пауза?

— Это не я, это процессор. Все из-за последнего взрыва!

Сиротинин резко развернулся. В четырёх метрах, почти в пучках ржи, стояли три фигуры в странных одеждах и смотрели на него. Один держал перед собой какую-то непонятную штуку в руках.