Он быстро накрыл стол, — старый стол с массивной плитой столешницы, служившей верой и правдой уже не первую сотню лет. Стоя у края стола, Кальгюйе потянул пробку из бутылки с вином. Миг спустя она звонко хлопнула, освобождаясь из тесного плена стеклянного горлышка, и знакомый звук наполнил зал какой-то чувственной радостью. И снова старому профессору показалось, что он отмечает праздник рождения любви.

Кальгюйе наполнил бокал вином. Первый он выпил залпом, утоляя жажду, зато второй он уже медленно смаковал, наслаждаясь роскошью и очевидным излишеством. Он нарезал окорок аккуратными, тонкими ломтиками, красиво разложил на блюде, добавил оливки, и поставил на стол низкую плетёную корзинку с сыром и виноградом.

Он удобно устроился за столом, в предвкушении окинул взглядом еду и напитки, и удовлетворённая улыбка осветила его лицо. Он чувствовал себя, словно влюблённый. Будто удачливый поклонник, наконец-то оказавшийся один на один с предметом своей страсти. Но на этот раз его любовью была не женщина, — вообще не живое существо, а некий идеал, состоящий из бесчисленных образов, с которыми Кальгюйе ощущал духовное родство, столь сильное, что их можно было назвать проекцией его собственной духовной сути. Например, как образ лежащей сейчас перед ним старой серебряной вилки с истончившимися зубцами, на которой всё ещё можно было рассмотреть почти до основания стёршийся вензель одного из его предков по линии матери. Любопытно, если вдуматься, — ведь Запад изобрёл вилку ради приличия, в то время как три четверти мира по-прежнему ест при помощи пальцев.