Но тогда я никогда больше не увижу солнца...

Нет, так я не могу. Даже казнят на рассвете... Утром. Решено - утром. А сейчас - можно, я ни о чем не буду думать?

- Я так люблю вас всех, - сказал он. - Я так люблю...

Кирасир вдруг икнул и уронил карты. С минуту он потерянно смотрел на свои руки, потом пробормотал: "Нардон, ма лирондель", - и полез под стол. Там он немного повозился и заснул. Объединенными усилиями его водрузили на полку, он вытянулся и захрапел.

Веселье иссякло. Свечи догорели. Танкист и берет забрались на верхние полки, Генрих стянул сапоги, расстегнул ремень, подложил рюкзак под голову и закрыл глаза. Вагон мотало и раскачивало, колеса часто-часто барабанили по стыкам, и чувствовалось совершенно отчетливо, осязаемо, как ночь, поделенная, будто книга, на страницы-секунды, с шелестом проносится сквозь эшелон...

Ехать бы так всегда, заведомо зная, что никуда не приедешь...

Поймите меня правильно: я не трус. Но я и не борец. Я ничего не могу сделать в одиночку, я не знаю, что можно сделать в одиночку, я не в силах помешать преступлению, но я не желаю в нем больше участвовать. И если у меня не получится это, я уйду по-другому...

"И увидел я мертвых и великих, стоящих перед богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть Книга Жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими..."

Генрих проснулся от того, что поезд стоял. Кто-то бегал вдоль вагона, хрустя гравием, доносились слова команд, шипение пара и частые, не в такт, металлические удары. Тут же несколько раз чем-то тяжелым постучали в дверь, и властный голос произнес:

- Откройте!

Генрих открыл, в лицо ему ударил луч фонаря.

- А-а... - сказал обладатель властного голоса, - унтер. Собирайтесь, унтер. Остальные здесь тоже унтера?

- Так точно, - тупо сказал Генрих.

- Я капитан Эган, начальник эшелона. Через пять минут доложить мне о готовности.