Гонкур в очередной раз пожалел о своей привлекательной внешности, действующей неотразимо на тех девиц, до которых ему не было дела, но, как видно, не оказывающей никакого впечатления на ту единственную девушку, которая показалась ему интересной и умной. А старик Вандесарос, как нарочно, посматривал на всех очень внимательно, и было совершенно очевидно, что от его острых глаз не укрылось ни намерение Гонкура добиться благосклонности Мигелины, ни подобное же намерение черноглазой Ренаты, направленное на нового знакомого. Возможно, наблюдение за человеческой натурой, и в самом деле, было занятием любопытным, но молодой человек предпочёл бы, чтобы его друг не увлекался им с такой страстью.

Рядом с Ренатой на диване расположился Каремас. Гонкур бы хотел, чтобы этот юноша, даже несмотря на его явное нерасположение к нему, оказался его соседом и отделил бы от него настойчивую девушку, но желаемое, как это часто бывает, не оказалось действительностью. Обе старые дамы чинно уселись в креслах напротив, и молодой человек вновь подивился их умению казаться нечувствительными ни к жаре, ни к духоте, ни к усталости. Они сидели, выпрямившись и почти не касаясь спинок кресел, словно, не в пример остальным, не нуждались в мягких и удобных опорах. Зато господин Кенидес являл с ними совершеннейший контраст, поникнув в кресле всем своим рыхловатым телом. Впрочем, Гонкур лишь на мгновение остановил на нём взгляд и тут же забыл о существовании этого тихого и незаметного человека, потому что внимание его сосредоточилось на Витасе, очень недовольным стремительностью Ренаты и всё ещё бросавшем на неё сверлящие взгляды. Подумав, мальчик придвинул стул поближе к дивану и сел так, чтобы ни единый жест хозяина драгоценной лошади не ускользнул от его внимания. Девочки, Чор'ада и Кл'одия, пошептавшись, уселись поближе к обществу, а старик Вандесарос уединился в углу и, как определил Гонкур, приготовился к наблюдениям.