Сверкнула молния и на какое-то время сделала черноту за окном слепяще-жёлтой. Удар грома, резкий и раскатистый, прервал разговоры, а сильный порыв ветра вызвал не удовлетворение и отдых от духоты последних часов, а смутное беспокойство. Тяжёлые драпировки взметнулись вверх, но сразу же вслед за тем их втянуло внутрь. Несколько рам с силой захлопнулись, задребезжали стёкла. Молодые люди бросились приводить в порядок шторы и закрывать окна. Второй удар грома потряс дом до самого основания.
— Как жутко! — прошептал кто-то из девочек.
— Давайте погасим свет, — предложил Витас, сделав гримасу своим подружкам.
— И зажжём свечи, — подхватила Мигелина, вскакивая и удивляя Гонкура неожиданной живостью и даже детскостью.
— А потом будем рассказывать страшные истории, — таинственным голосом прибавила Рената и взглянула на интересного гостя.
Три свечи в серебряных подсвечниках почти не давали света, а яростные порывы ветра так бились в окна и стены, что, слыша их глухие удары, было странновато видеть слабые огоньки, не колеблемые ни дуновением.
Старые дамы с улыбкой наблюдали за затеей молодых, не вмешивались и не делали никаких замечаний, что способствовало непринуждённости в обществе, состоящем из представителей двух поколений.
— Господин Гонкур, начните вы, — сказала Рената, повернувшись к нему.
Её слабо освещённое лицо казалось таинственным, большие чёрные глаза отражали пламя свечей, а пышные волосы сливались с окружающим мраком.
— Охотно уступаю кому-нибудь первенство, — смеясь, отказался Гонкур. — Я человек новый, поэтому прошу отсрочки.
— Потому-то ваш рассказ и будет первым, — настаивала Рената. — Вы человек новый, значит, и рассказ ваш будет новым, а то мы уже всё друг другу пересказали и будем повторяться. Только пусть там будут привидения, и пусть нам станет очень-очень страшно.
В принципе, молодой человек не имел ничего против подобного времяпровождения, оно даже казалось ему более интересным и полезным, чем простой обмен ничего не значащими фразами, именуемый светской беседой, поэтому, чтобы не портить своим отказом благоприятного впечатления, как будто бы сложившегося о нём, он порылся в памяти, призвал на выручку всё своё самообладание и согласился.