– Нет, ты не понимаешь вопроса. Кто тебе нравится настолько, чтобы ты хотел в…ть?

Настолько Юре не нравился никто, тем более Анечка. Она казалась ему созданием нежным и ранимым, как пушистенький жёлтенький цыплёнок. Он был уверен, что она сочиняла лирические стихотворения и рисовала акварельные облака. Произнесённое Мишкой Фраером слово никак не могло иметь отношения к её ангельскому образу.

– В общем, нравится мне одна, – неопределённо ответил Юра, – только не так…

– Чего ты бледнеешь, как салага? Знаю я, на кого ты пялишься. Весь класс уже в курсе. Да и Анька твоя сама по тебе сохнет.

– Не может быть…

Однажды они встретились и долго гуляли, держась за руки, он нёс её портфель, набитый учебниками и тетрадями. До поцелуев дело не дошло ни в тот вечер, ни в другой. Любовь осталась воздушной. Вспоминать о ней было приятно, от воспоминаний на душе становилось тепло.

Теперь всё поменялось. Школьные декорации остались в прошлом, выпускники шагнули в дверь мира, который считался «взрослым», и спешно предпринимали шаги, чтобы соответствовать этому миру. Юра был таким же, как его сверстники в этом смысле. И первым рубежом, который требовалось преодолеть на заслуженном отдыхе, было постижение женского тела. Эпоха лирики ушла. Наступила эпоха плоти.

В соседнем доме он увидел Марину, стройную девушку одного с ним возраста. Она тоже отдыхала после поступления в институт и тоже ждала новой жизни. Их желание совпало и оказалось взаимным.

Их первая прогулка закончилась тем, что он увлёк девушку в заросли орешника, подальше от посёлка, поближе к дикой земле, покрытой жёсткими стеблями густой травы. Там, в прохладной тени, усеянной мелкими солнечными брызгами, они оба впервые занялись любовью, делая это неуклюже, барахтаясь, как подброшенные высоко в воздух лягушки. Но день изо дня их движения становились всё более уверенными, понимающими, и к моменту расставания в глазах Юрия уже не осталось и следа от смущённого нетерпения неопытного подростка.