- Грубый ты, дед, - с сожалением сказал парень, сбросил куртку на стул и остался в синей майке-безрукавке. - Я к тебе по-человечески, а ты с ходу в морду. Нехорошо.

- Нехорошо, - легко согласился старик. Славный разговорчик завязывался, обстоятельный и поучительный, вкусный такой. - Но я же тебя не звал?

- Как сказать, как поглядеть... - таинственно заметил парень. Слушающий да услышит... - замолчал, принялся планомерно оглядывать квартиру, изучать обстановку.

Обстановка была - горе налетчикам. Два книжных шкафа с зачитанными, затертыми до потери названий томами - это старик когда-то собирал, читал, перечитывал, мусолил. Облезлый сервант с кое-какой пристойной посудой - от жены-покойницы осталась. Телевизор "Рекорд", черно-белый, исправный. Шкаф с мутноватым зеркалом, а в нем, в шкафу - старик знал, - всерьез поживиться вряд ли чем можно. Ну, стол, конечно, стулья венские, диван-кровать, на стене - фотки в рамках: сам старик, молодой еще, жена тоже молодая, круглолицая, веселая, сын-школьник, сын-студент, сын-инженер - в пробковом шлеме, в шортах, сзади - пальма... Ага, вот: магнитофон с приемником японской марки "Шарп-700", вещь дорогая, в Москве редкая, сыном и привезенная - сердечный сувенир из Африки. На тыщу небось потянет...

- Своруешь? - спросил старик.

Глаза его - когда-то голубые, а теперь выцветшие, блеклые, _стеклянные_ - застыли выжидающе. Ничего в них не было: ни тоски, ни жадности, ни злости. Так, одно детское любопытство.

- Ты, дед, и впрямь со сна спятил, - парень вдруг взмахнул рукой перед лицом старика, тот от неожиданности моргнул, и из уголка глаза легко выкатилась жидкая слеза. - Не плачь, не вор я, не трону твое добро. Мы здесь по другой части... - и без перехода спросил: - Есть хочешь?

- Хочу, - сказал старик.

- Тогда вставай, нашел время валяться, одиннадцатый час на дворе. Или не можешь? Обветшал?

- Почему не могу? - обиделся старик. - Могу. Он спустил ноги с кровати, нашаркал тапочки, поднялся, держась за стену.