Звенислав и я заходим в барак, ждем Сияну. Она входит, прислоняется к деревянным доскам стены и, украдкой, смахивает с глаз слезы. Мы подходим к ней и я спрашиваю:

— Сияна, солнышко, что случилось?

Она насупленно молчит и смотрит на нас исподлобья. Звениславка обнимает ее за плечи, прижимает к себе и, как малыша неразумного, гладит по голове.

— Успокойся, — шепчет он. — Мы с Пламеном тебя в обиду не дадим.

— Как же, — всхлипывает она. — Они вон какие, бугаи, а вы, еще мальчишки совсем.

— Зато крепкие, — говорю я. — Любого за тебя сломаем.

— Это точно, — поддакивает Звенислав. — Что они сказали?

Девчонка успокаивается и, шмыгая покрасневшим носом, говорит:

— В домик к себе звали. Кормить обещали хорошо и приодеть. Сказали, чтоб до послезавтра решилась, иначе силой возьмут, а потом в портовый бордель мамаши Ритоны продадут.

Наклоняюсь к уху Сияны и шепчу:

— Тебя никто не тронет, обещаю. Завтра в ночь они в кабак пойдут, а там их наши друзья встретят.

Понимаю, что вру девчонке, ведь нет у нас никаких друзей, но так спокойней. Мы сами все сделаем, давно к этому готовимся, но ей этого знать совсем не надо. Сияна недоверчиво смотрит на нас, но мы делаем значительные лица, по крайней мере пытаемся и, она, хмыкнув, уходит в свой угол.

Мы молчим, обсудить проблему можно завтра, а пока, надо выспаться. Закрываю глаза, но сна нет. В голову опять лезут воспоминания о прежней жизни, какие-то рваные клочья. Сколько мне было, когда нас привезли сюда? Лет пять, может быть около шести, именно так записано в приютской метрике. Пытаюсь сосредоточиться, прорваться сквозь вязкий туман застилающий память и, вновь, не получается. Муть, серая и непробиваемая, и только разрозненные куски, обрывки и клочья.