Защити его от всякого человека: от бабы-ведуньи, от девки простоволосой, от мужика-одноженца, от двоеженца и от троеженца, от черноволосого, рыжеволосого. Возьми ты, красная девица, в правую руку двенадцать ключей и замкни двенадцать замков, и опусти эти замки в Окиан-море, под Алатырь камень. А в воде белая рыбица ходит, и она бы те ключи подхватила и проглотила, а рыбаку белую рыбицу не поимывать, а ключов из рыбицы не вынимывать, а замков не отпирывать. Не дужился бы недуг у сына моего внука Сварогова Пламена, по сей день, по сей час. Как вечерняя и утренняя заря станет потухать, так бы и у него, добра молодца, всем бы недугам потухать, и чтобы недуг не дужился по сей час, по мое крепкое слово, по мой век.

Заговариваю я сына своего, внука Сварогова Пламена, от мужика-колдуна, от ворона-каркуна, от бабы-колдуньи, от старца и старицы, от жреца и жрицы. Отсылаю я от него, добра молодца, всех по лесу ходить, игольник брать, по его век, и пока он жив, никто бы его не обзорочил и не обпризорил."

Мягкий и завораживающий голос той, которая выносила меня под своим сердцем, смолкает, и я, все же проваливаюсь в глубокий и спокойный сон. Мне кажется, что я качаюсь на мягких и теплых волнах, согретых ласковым солнцем. Куда-то падаю, так медленно и неспешно, а потом взмываю ввысь, под самые облака. Так хорошо, как не было никогда.

— Подъем, уроды! — вырывает меня из объятий сна, гнусавый, но тем не менее громкий, голос воспитателя Гильома. Вскакиваю и мчусь на выход, но видно, сон медленно отпускал меня, и я оказываюсь последним. Воспитатель замахивается ногой, я изворачиваюсь так, чтобы удар ногой прошел вскользь, и у меня это получается. Боли практически нет, а Гильом, досадливо сплевывает и шипит мне вслед:

— У-у-у, змееныш, верткий…

День начинается как обычно: хозработы во дворе приюта, на завтрак баланда и распределение на работы в город.