Вот разве что, мадам Эра, но она сожалела лишь о провереных временем верных работниках, но никак не о людях. Их сгрузили возле нашего барака и, по иронии судьбы, хоронить их выпало мне, Звениславу и Курбату. Покидав тела воспитателей на строительные носилки, мы оттянули их к забору, вырыли две ямы и, скинув туда трупы, закопали. До вечера мы просидели в кустах, на импровизированном приютском кладбище, не столько перемывая косточки Матео и Гильому, сколько вспоминая тех, кто был похоронен с ними рядом.

— А я говорю, — доказывал свое Звенислав, — что здесь Вышата похоронен, которого балкой на стройке придавило.

— Нет, — Курбат был не так многословен, — то Дива, точно знаю, сам ее хоронил.

— А где тогда Вышата? — не успокаивался Звениславка.

— Он правее, где черемуха.

— Где черемуха, там Ясна, — мой друг поник головой, вспомнив свою сестру.

— Хватит, — прервал я их. — Здесь на одном месте по три-четыре человека схоронено. Сначала хоронили тех, кто в первую зиму от голода помер, потом через три года холода большие случились, опять всех тут же клали, а затем уже те, которые за остатние шесть лет представились.

Курбат пожал плечами и его горб забавно качнулся, смешно мне не было, но какую-то неловкость, я почувствовал. Горбун, который пока разговаривал, забывал о своем увечье, видимо, почуяв смену моего настроения, нахмурился и засобирался.

— Пойду я, — пробурчал он.

— Подожди, — остановил я Курбата.

Он исподлобья посмотрел на нас и спросил:

— Чего еще?

— Ты как, теперь всегда с нами или опять, сам по себе?

Горбун задумался, крепко так, серьезно, сосредоточенно, так из всех наших, только он умеет.

— До конца? — задал он вопрос.

— Да, — таким был мой ответ. — До самого последнего часа.

— Пусть будет так, — поддержал меня Звенислав.