— Пламен, бежим! — раздался крик моего дружка-напарника Звенислава, и я, со всех ног, помчался между прохожими и ранними покупателями. Только бы успеть проскочить площадь Умельцев, а там нырнуть в проулок, спуск к реке, и ищите нас стражники. Такой босоты как мы, здесь много ошивается, попробуй узнай, кто стянул в лавке Толстого Петры большой и свежий румяный каравай.

Где-то позади раздался истошный вопль булочника:

— Ло-ви-те вора! Люди добрыя, обокрали честного гражданина Штангорда! Куда смотрит стража!?

Плевать, главное успеть к заветному проулку. Ко мне тянутся чьи-то руки, уворачиваюсь, падаю наземь и, по скользкой жиже, как на санках, проскакиваю под вонючим рыбным лотком. Вскакиваю и мчусь дальше, сердечко колотится бешено, но надо успеть, а иначе не посмотрят на малолетство и накажут строго. В лучшем случае, плетьми отходят от души, а в худшем, даже и вспоминать не хочется. Хух! Глубоко выдыхаю, успел, смог, не попался, перехожу на скорый шаг и иду вниз.

Рядом пристраивается Звениславка и достает из-за пазухи кусок одуряюще пахучего вкусного хлеба. Рот мгновенно наполняется слюной и, кажется, что даже зубы сводит. Я протягиваю руку и напарник вновь засовывает грязную руку за ворот драной рубахи, отщипывает от каравая, спрятанного под ней, огромный кус, и протягивает мне. Хлеб, как же давно я его не ел, месяца два, не меньше. Вцепляюсь своими крепкими зубами в него и рву на части, не жуя, заглатываю, давлюсь, но вновь рывок зубами. Мы торопимся, так как у мадам Эры, нам надо быть до открытия заведения, а появиться там с хлебом, это все одно, что подписать себе приговор, выгонит, а то и стражникам отдаст.