Когда мы минуем длинную и загаженную улицу, проходим через мосток и оказываемся в своем квартале, весь каравай уже съеден, а в животе поселяется приятное чувство сытости. Звениславка срыгивает и говорит:

— Хорошо.

— Хорошо, — согласно поддерживаю я. — Вот только примелькались мы уже там. При желании, стражники нас в два счета найдут.

— А-а-а, — беззаботно машет рукой дружок. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Мы подходим к забору нашего приюта, отгибаем прогнившую доску и осторожно проскакиваем во двор. Делая вид, что мы никуда и не отлучались, а просто вышли на свежий воздух, возвращаемся в свой барак. Вовремя, не успели мы еще лечь на свои нары, накрытые лишь гнилой соломой, как звучит крик старшего воспитателя Матео:

— Подъем, сучата! Пора отрабатывать свой хлеб, курвеныши. Ишь разоспались, дармоеды. Великий герцог Штангордский, сиятельный Конрад Третий, да ниспошлют ему боги доброго здоровья и долголетия, десять лет заботится о вас, а вы, только жрать и спать горазды, ублюдки.

Это ничего, сегодня он еще добрый, обычно-то с плетью-семихвосткой входит, да на нас всю свою злобу вымещает. К вечеру выпьет сливовки или яблоновки, так подобреет, а пока, надо резво вскочить и выбежать на построение перед бараком. Последний, как всегда, пусть не плетью, но кованым сапогом огребет по копчику. Как правило, это кто-то из девчонок. Их Матео любит бить больше всего, извращенец. Вчера я приметил, как они с воспитателем Гильомом стояли у кухни, и смотрели на девчонок из нашей группы, и как мне показалось, особенно пялились на Сияну. Твари! Убью!

Большой гурьбой мы вываливаемся во двор и строимся по четыре в ряд. Три прямоугольника десять на четыре, итого сорок человечков в каждом. Одна коробка — один барак, все вперемешку, мальчишки и девчонки разных возрастов, от десяти до пятнадцати лет.