На мгновенье мне кажется, что я все перепут. ала и попала не в трактир, а в балаган с ярмарки, но двуручная пила на свет не появляется.
Мертвеца попросту накрывают рогожкой, потом посетители возвращаются в трактир, делают последние заказы и, час примерно спустя, расходятся.
Сумерничать остаются лишь двое-трое, слишком далеко ускакавших на хромоногой лошадке.
Хозяин подбирает на полу у лестницы сломанный лук и стрелу и бросает в очаг.
Я слышу, как трещит, сгорая, пролаченная древесина. Такой знакомый звук.
Кухарка, вытирая руки тряпицей, говорит мне почти дружелюбно: — Ничего, ты непривычная еще. Постой, как луна выйдет, так не такое еще начнется.
Нет, определенно, ни плакать, ни падать в обморок я нынче вечером не буду.
Слишком странно и любопытно все, что тут происходит.
2
Вообще-то покойников я не боюсь.
Вообще-то бояться обычно те, кто покойников никогда не видел.
Они еще не примеряли на себя такое, и не знают чего ждать и от себя и от мертвеца. Им кажется, что не все так просто, что, может быть, есть в смерти что-то такое, о чем все молчат. Знают, но молчат. Что-то вроде кровей у женщин. Мелочь, а страшно.
Я же видела вполне достаточно мертвецов для того, чтоб не только страха, но и удивления не чувствовать.
И если я час назад едва не осела мешком на пол, то это не от страха.
Просто я думала (сама не знаю, почему), что покойники для меня кончились вместе со столицей и войной.
Если мою богиню занимают мои мысли, она, наверно, сейчас хихикает потихоньку в своем лукошке.
Как я уже говорила, все пошло вразнос еще прошлой осенью. А всю зиму и весну я смотрела на войну, глаз отвести не могла. Война была совсем не такая, как я ожидала.
Корабль приходил иногда раз в седмицу, иногда даже раз в три дня. Приходил под вечер, крадучись, останавливался у самого дальнего причала.