Дэдэ трет глаза и, судя по всему, отчаянно пытается привести в действие свои одеревеневшие мозги. - Чевой-то?- вопрошает он. - Почему ты сказал, что я о том же? Он снова трет глаза, и, кажется, на сей раз туман в его голове малость проясняется. До него потихоньку начинает доходить, что мое присутствие в его хибаре в такой час не соответствует не только правилам приличия, но и французскому законодательству. - Чего вы от меня хотите?- ворчит он.- Собаку? Нет у меня собаки. И я внезапно вижу в его глазах безумный страх. Та-ак! Это еще откуда? Чего он так внезапно испугался? - Я не говорю, что у тебя есть собака, дружище,- увещеваю его я.- Просто хочу поговорить о белой собаке. Помнишь, ты подобрал ее на дороге? Куда ты ее дел? Дэдэ не отвечает, лишь молча переминается с ноги на ногу. - Не стоит играть в прятки,- мягко говорю я.- Отвечай лучше: куда ты задевал ее скелет? И тут начинается непредвиденное: Дэдэ плачет. Я обескуражен. Он ревет, как маленький, задыхаясь от рыданий, смахивая грязными лапками слезы, пуская слюну и подвывая. У меня внутри все аж переворачивается, как машина на ходу во время гололеда. - Ну, папаша,- мурлычу я, кладя руку ему на плечо.- Что это с тобой приключилось? Что за страшное горе? - Это не я,- хнычет Дэдэ.- Правда, не я. - Что не ты? - Не я взял ее ошейник!

Глава 4

А, парни? Признайте, что у малыша Сан-Антонио есть нюх! Каким идиотизмом поначалу казалось искать этот злосчастный собачий труп. Я, правда, и до сих пор не знаю, зачем он мне нужен,- чтобы это выяснить, надо переждать, когда Дэдэ перестанет хныкать. Нетрудно сообразить, что его слезы в немалой части состоят из выпитого вчера красного вина. Из всех человеческих огорчений огорчения пьяниц - самые искренние, но и самые короткие. Не проходит и нескольких минут, как мой собеседник обретает утраченное равновесие. Он успел отрезветь, и взгляд его меняет выражение. Теперь передо мной не престарелый мальчик, витающий в облаках, а крестьянин, унаследовавший от бесчисленных поколений предков хитрость и недоверчивость.