– Товарищ ефрейтор, разрешите вне устава… – ласково проканючил Гольцов. Лещенко с секунду смотрел на грязно зеленые глазки, взгляд которых быстро скакал с пряжки на подбородок, и вяло буркнул:

– Валяй.

– Я тут с братками потарахтел, и в общем, мы так сообразили: если азера на нас попрут, то надо свинтить отседова… подале, да и не пустыми. А ты как думаешь?

Лещенко пожевал папироску, неспешно оглядывая заставу и бескрайние просторы родины за ее забором и пошевелил картинками памяти. Гольцов перемялся с ноги на ногу и полез за сигареткой – Лещенко мог обсасывать вопросы по полчаса, но на памяти заставы за месяц срока не разу не выдал неправильного ответа.

Взрыхлив короткий ежик разных с проседью волос, Лещенко прикинул, далеко ли до завтрака и ненавязчиво, серенько промямлил:

– Ну если винтить – то прям счас. Когда попрут – свои из второй линии обосруться и будут лупить по всему, что движется. Да и застава – как арбуз на блюдечке – ВТОкнуть самое оно. А азера, если еще не гикнулись, помнят, наверное, Брестскую крепость и бабахнут – пепла не останется.

Гольцов скривился и спросил:

– А че за крепость?

Лещенко вдохнул, раздуваясь воздушным шариком, выдохнул, шипя перебитым шлангом шиноподкачки.

– Это во вторую мировую погранцы послали все, заперлись в большом ДОТе и месяц морально трахали все немецкое командование.

Гольцов медленно кивнул, и задумчиво опустил глаза, а Лещенко побрел к столовой, усмехаясь тому, что послать все и трахнуть морально для советского солдата всегда будет понятней, чем подвиг во имя родины-такой-то-матери.

***

Тело рядового Семечкина уныло ковырялось в горке каши, испуганно прижавшейся к краешку необъятных просторов тарелки. Сбоку на скамью рухнуло тело комода и его голодный рык смыл Семечкина с надежного берега мыслей в бурный океан реальности. Комода Лещенко Семечкин зауважал после двухчасовой исключительно информационной лекции о действии наркотиков, а так же после демонстрации, что в отделении руками и ногами он машет лучше всех, и поэтому махать теперь будет только он.