Так думал Новак, пока не сел в вертолет…
Их было трое: пилот — совсем мальчишка, тем не менее лихо справлявшийся с управлением, Новак и плотный веселый парень, который всю дорогу рассуждал о литературе. У шлагбаума также стоял оранжевый «кондор», и они сбросили сетку пивных банок к ногам задравшего голову полицейского, потом тянулась серая пшеничная равнина с редкими островками деревьев и, наконец, зазмеилась широкая лента шоссе, по которой шел пассажирский лайнер. Веселый здоровяк позабыл о литературе, и с консоли вертолета сорвалась ракета. Потом, словно в тумане — рев двигателя, коротко-уверенный стук пулемета, черный дым от шоссе и перехваченное дыхание на виражах…
После этого Новак по-новому взглянул на цивилизаторов. Особенно привлекал его Сирота — тот самый парень, которого он видел с машинкой на площади. Сирота был волоком цивилизаторов, хотя это трудно определялось на первый взгляд. Наоборот, Сирота вызывал чувство асимметрии, несообразия. Нескладная, даже не определишь, в чем эта нескладность, фигура, худое клинообразное лицо с крупным тяжелым носом, большие оттопыренные уши и крохотные глубоко посаженные глаза. По слухам Сирота был когда-то программистом, потом попал к цивилизаторам и, спустя некоторое время стал их пастырем. В чем заключалась эта роль, Новак так до конца и не понял. Сирота редко появлялся в стойбище, а если появлялся, то сидел на площади и штопал на раздрязганной пишмашинке то ли речи, то ли программу действий. Иногда Новаку случалось поговорить с ним. Особенно запомнилась одна беседа.