Я резко развернулся, от страха вновь перестал хромать и пожалел, что косички, на заплетение которых ушло три часа, делают меня таким узнаваемым. Стоически сцепив зубы и стараясь не задумываться, отчего темнеет в глазах, я миновал пересечение Петровки и Крапивенского, где слегка замедлился, подождал, пока «шестерка», подмигивая красным глазком поворотника, не начала прижиматься к левой обочине, и только после этого что было сил рванул назад.

Я вбежал в узкий переулочек, с обеих сторон стиснутый глухой стеной домов, – подлинная мечта не чуждого мазохизма клаустрофоба! – и с удовлетворением услышал, как где-то сзади отчаянно взвизгнули тормоза. «Счастливо оставаться!» – подумал я и поклялся, если выберусь из этой передряги, поставить памятник… ну ладно, хотя бы свечку за упокой души того гения, что изобрел одностороннее движение.

За изгибом переулка дома уже не так теснились друг к другу. Можно, сказать, не теснились вовсе. В широких просветах между ними мелькала какая-то зелень, а сами дома неожиданно глубоко вросли в землю, так что окна первых этажей находились на уровне моей многострадальной коленки. В общем, я уже не удивился, когда прочел на стене некогда желтой, а ныне – пестрой от граффити пятиэтажки адрес «Щербаков пер., 13». Только очень сильно разозлился.

– Чтоб тебя… Чтоб вас… – остановившись, в сердцах сказал я, слабо, впрочем, представляя, к кому обращаюсь. – Черт! Да что б вам стоило перекинуть меня на десять минут раньше!

Я нуждался в немедленном отдыхе, а мое колено нуждалось в заботе и ласке, поэтому я зашел под арку дома номер 13 и очутился в проходном дворе-колодце. Хромая, добрел до скверика, который возвышался над переулком метра на полтора, кряхтя, поднялся по лесенке и поискал глазами скамеечку поприличней.